23-летний актер Константин Раскатов ярко заявил о себе в «Ледниковом периоде» — его дуэт с олимпийской чемпионкой Анной Щербаковой стал открытием сезона. Номера пары вызывают сильный отклик у зрителей, у ребят уже сформировалась собственная группа болельщиков, а обсуждение их программ не утихает после каждого эфира. На съемочной площадке проекта корреспондент встретился с Константином, чтобы разобраться, как человек с театральным и каскадерским прошлым оказался на льду и что за история стоит за его карьерой.
— Твою первую роль в театре ты получил в 10 лет. Для ребенка это очень ранний старт. Что подтолкнуло к такой специфической траектории?
— Я всегда говорю: случайности не бывают случайными. Мой первый выход на сцену — роль Джима Хокинса в мюзикле «Остров сокровищ». Я тогда вовсе не собирался становиться артистом. Занимался боксом в здании театра «Кунцево» — там как раз шли пробы на эту роль. Папа увидел афишу, посмотрел на картинку и говорит: «Слушай, мальчик на постере очень на тебя похож. Ты с четырех лет поешь, давай попробуем».
Мы пришли на кастинг, мне выдали текст и песню, сказали, что нужно подготовить. Я выучил стихотворение, разобрал вокал. Помню момент, как будто это было вчера: пустой зал, тишина, я стою на сцене, гаснет свет, заходят несколько человек — режиссер, его ассистенты. И вот тебе 10 лет, а перед тобой люди, которые решают, будешь ли ты вообще иметь отношение к театру.
Я выступил, на свой вкус — просто ужасно. Очень сильно нервничал, руки тряслись, голос срывался. Сошел со сцены с уверенностью, что провалился. Но они смотрят на меня и говорят: «Все, мы вас берем. Учи текст». Для меня это было шоком. Времени на подготовку почти не осталось — где-то неделя-полторы. Пара вокальных прогонов, несколько репетиций с партнерами — и вот я уже играю Джима Хокинса на большой сцене.
— А как ты оказался в кино?
— Почти таким же образом, случайно. Прошло где-то полгода после премьеры в театре. Я уже вовсю пробовался в другие постановки, совмещал школы, тренировки, спектакли. В это время я еще занимался карате, тренировки проходили в другом спортивном центре. И вот туда приезжает съемочная группа. Ко мне или, точнее, к папе подходит директор и говорит: «Мы снимаем фильм. Нужен парень, который дерется по-настоящему, чтобы выглядело убедительно. Не хочешь попробовать сына на эпизод?».
Папа отвечает: «Он уже в театре играет, опыт какой-никакой есть. Давайте». Так я попал в свой первый киношный проект — сыграл ученика тренера по боксу, который контактирует с главным героем в кадре. Тогда я еще не понимал, что это начало отдельного большого пути — кинематографического.
Чем больше я работал, тем яснее становилось: это не просто хобби. Сейчас я искренне уверен, что есть вещь под названием судьба. Слишком много в моей биографии совпадений, которые вывели меня к профессии артиста: здание театра, где был зал бокса, киношники в спортцентре, отборы, на которые я попадал буквально «мимоходом». Все это в итоге сложилось в ту траекторию, по которой я иду.
— Ты пробовал себя в разных видах спорта. Перечислишь все?
— Спорт в моей жизни начался очень рано. С четырех лет я одновременно занимался хоккеем, конным спортом и карате. Чуть позже, лет в десять, меня отдали еще и в бокс. Параллельно ходил на плавание, потом появились горные лыжи.
По хоккею у меня второй взрослый разряд, по плаванию — третий взрослый. В горных лыжах я дошел до уровня кандидата в мастера спорта. В карате — черный пояс, 1-й дан. Был период, когда мне поставили брекеты (это лет в 14 было), а я все равно продолжал упорно тренироваться и по боксу, и по карате. Понимал, что это травмоопасно: вся внутренняя поверхность губ буквально изрезана. Но пропускать не хотел — рвался выступать, участвовать в соревнованиях, расти.
Со временем спорт начал отступать на второй план. Все больше времени забирала актерская профессия: репетиции, подготовка к спектаклям, съемки. В какой-то момент я одновременно работал в пяти московских театрах — естественно, режим был запредельно плотный. Секции, турниры, тренировки становилось сложнее совмещать, и я не везде дошел до тех высот, до которых мог бы.
Но зато получил мощную базу. Сейчас, когда меня приглашают на пробы, часто спрашивают не только про актерскую школу, но и про физподготовку: умею ли ездить верхом, держусь ли на коньках, как с пластикой, акробатикой. И здесь весь мой спортивный бэкграунд становится огромным плюсом.
У меня уже были проекты, где от меня требовали уверенно сидеть в седле — и это реально может стать решающим фактором. Ты можешь быть прекрасным артистом, но если твой конкурент так же хорош и при этом не умеет, условно, ездить на лошади или кататься на коньках, а ты умеешь — шанс получить роль у тебя выше. Такая «надстройка» к профессии сильно помогает.
— Какие еще экстремальные задачи тебе приходилось выполнять в кино?
— Если мы говорим только о верховой езде, то лично для меня это не про экстрим. Это, скорее, навык, который надо оттачивать, но он не воспринимается как что-то сверхопасное. Экстрим — это когда речь идет о трюках, сложных падениях, высоте, огне.
В кино вообще существует четкое правило: насколько бы подготовленным ни был актер, сложные и особенно рискованные элементы стараются отдавать дублерам. Потому что каскадер — это профессионал, который тренируется именно для того, чтобы сделать трюк максимально безопасно и технично. Плюс продюсеры не готовы рисковать артистом — если он травмируется, встанет вся съемка.
Тем не менее у меня был период, когда я сам выполнял львиную долю трюков. Лет в 14 я начал проходить каскадерскую подготовку: учили правильно падать, гореть в кадре, прыгать в воду, работать с высотой. Для подростка это все кажется невероятно захватывающим. Я понимал, что чем шире мой арсенал умений, тем интереснее роли, которые мне смогут доверить.
Самое экстремальное для меня — именно моменты, когда ты делаешь трюк сам, без дублера. Это совсем другое ощущение: ты не просто «играешь», что тебе больно или страшно, — ты действительно находишься в ситуации риска. Зритель, кстати, это часто чувствует, поэтому сцены, где актер реально в кадре выполняет сложное действие, цепляют гораздо сильнее.
Был показательный случай на съемках фильма «Ворожея» позапрошлом году. Снимали сцену драки. Все тщательно поставили, отрепетировали, но в один из дублей элемент костюма — металлическая часть обуви — буквально вошел мне в стопу. Кровь, боль, естественно, сразу вызвали скорую. Врачи все обработали, зашили, привели в порядок. Команда вокруг была в шоке, а я в тот момент, наоборот, находился на таком пике адреналина, что воспринимал это как рабочий момент.
— Помогает ли твой спортивный и каскадерский опыт в «Ледниковом периоде»?
— Очень. Лед — это, по сути, тот же трюк, только длительностью в целый номер. Здесь важно все: чувство баланса, координация, работа корпуса, способность мгновенно собраться после падения. Опыт боевых искусств помогает не бояться контакта, падений, а театральная школа — держать лицо и образ, даже если ты только что чуть не вылетел за борт.
Когда мы с Аней работаем над новыми элементами, мне проще «включить» спортивный режим: есть задача — разбить ее на этапы, поработать над техникой, подстроить тело. Плюс привычка к боли и усталости: после многочасовых прогонов мышцы горят, спина отваливается, но ты уже знаешь, как с этим жить и продолжать работать.
— А как ты вообще относишься к фигурному катанию и конькам до проекта?
— До «Ледникового периода» я, конечно, знал фигурное катание как зритель: Олимпиады, большие турниры, громкие имена. Но никогда не думал, что сам окажусь на льду в таком формате. Кататься умел на базовом уровне, как большинство людей: выйти на каток, прокатиться, не падать каждую секунду. Но это вообще не имеет ничего общего с тем, что мы делаем сейчас.
Когда ты попадаешь в «Ледниковый», лед перестает быть просто развлечением и становится полноценной рабочей площадкой, где каждый шаг — часть роли. Ты должен не просто стоять на коньках, а одновременно выполнять элементы, работать с партнершей, держать эмоцию, попадать в музыку. Для артиста это огромный вызов, но и невероятное удовольствие.
— Испытываешь ли давление, учитывая, что твоя партнерша — олимпийская чемпионка?
— Конечно, это огромная ответственность. Аня — человек с колоссальным уровнем технического и психологического профессионализма. Ты выходишь на лед рядом с ней и понимаешь, что не имеешь права «быть любителем». Да, я не фигурист и никогда им не был, но это не освобождает от необходимости тянуться к ее планке.
С другой стороны, работа с таким партнером — подарок. Аня очень тонко чувствует материал, музыку, партнерство. Она всегда готова объяснить, подсказать, поддержать. В какие-то моменты она — мой тренер, в какие-то — соавтор, в какие-то — человек, который просто вовремя скажет: «Все нормально, мы справимся». Это многое дает и как артисту, и как спортсмену внутри проекта.
— С таким вниманием к вашему дуэту неизбежны и хейтеры. Как переживаешь нападки?
— Это часть публичной профессии, и в нее нужно уметь входить с холодной головой. Когда ты выходишь к большой аудитории, у всех появляется право на мнение — и оно далеко не всегда будет теплым. Важно другое: иметь собственный внутренний ориентир и понимать, ради чего ты все это делаешь.
Меня выручает актерский опыт: ты привыкаешь к тому, что тебя оценивают — режиссеры, педагоги, потом зритель. Не все будут в восторге. Но если ты честен по отношению к работе, если ты выкладываешься и делаешь максимум возможного в этой точке — этого достаточно. Остальное — шум.
Иногда, конечно, задевает несправедливость или агрессия. Ты видишь, что человек даже не пытался разобраться, но уже выносит вердикт. В такие моменты спасает команда: партнер, тренеры, близкие. Они видят твою настоящую работу, а не ее картинку и могут вернуть тебя в нормальное состояние.
— Ты упомянул службу в ВДВ. Как армия вписалась в такой плотный творческий и спортивный график?
— Армия стала еще одним важным этапом взросления. Когда у тебя уже есть театры, съемки, своя траектория, решение пойти служить дается непросто. Но для меня это было осознанное движение: хотелось пройти этот опыт, стать более собранным, жестким к себе, проверить свои границы.
Служба в ВДВ — это очень жесткая школа дисциплины. Там ты быстро понимаешь, что никакая усталость, к которой привык в театре или на тренировках, даже близко не стоит рядом с тем, что ждёт тебя в войсках. Режим, физнагрузка, ответственность за других людей — все это сильно меняет характер. Но, парадоксальным образом, именно эта строгость потом помогает в творчестве: ты учишься держать удар, не сдаваться, даже когда кажется, что сил не осталось.
— Если смотреть на твою биографию в целом — бокс, карате, ВДВ, трюки, театр, лед, — что ты сам считаешь главным стержнем?
— Наверное, умение не останавливаться, когда становится тяжело. В детстве я просто был очень активным ребенком, который хватался за все. Сейчас я понимаю, что все эти ветки — спорт, служба, актерская профессия — связаны одним: желанием постоянно расти и не бояться новых территорий.
Лед для меня — очередная такая территория. Сегодня я не фигурист по происхождению, но я человек, который готов работать, падать, вставать и снова идти на лед, чтобы сделать номер лучше. И если зритель в итоге видит не просто красиво поставленную программу, а историю, которая его трогает, — значит, все эти случайности и усилия были не зря.